|  | 

“Из стакана в стакан”

Мандельштам и Батюшков

Поэзия Константина Батюшкова, вопреки его собственным ожиданиям, не только пережила своего создателя, но оказала значительное влияние на русскую литературу в целом. Одно из выразительных проявлений такого влияния – стихотворение Осипа Мандельштама “Батюшков”, написанное в 1932 году, более чем через сто лет после того, как закончился творческий путь самого Батюшкова. В мандельштамовском тексте среди прочих образов, прямо или косвенно связанных с личностью, биографией и творчеством Батюшкова, особенно выделяется последний, завершающий стихотворение:

Что ж! Поднимай удивленные брови, Ты, горожанин и друг горожан, Вечные сны, как образчики крови,

Переливай из стакана в стакан…

Какую ассоциацию может вызывать у читателя красная жидкость, переливаемая “из стакана в стакан”? Думается, прежде всего – с вином. Однако в тексте стихотворения названы только “вечные сны” и “образчики крови”. Упомянутые в тексте сны не могут быть следствием опьянения, поскольку они – вечные. Сам процесс переливания крови с наибольшей степенью вероятности отсылает нас к истории болезни Батюшкова, с подробностями которой Мандельштам был, без сомнения, знаком.

В самом мотиве переливания крови прочитывается что-то медицинское, почерпнутое из записки, составленной лечащим врачом Батюшкова, Антоном Дитрихом. Приведем несколько характерных фрагментов: “Сознание постепенно полностью покинуло его, он стал болезненно метаться туда-сюда, руки задрожали – кровь сильнейшим образом бурлила”; “Однажды, увидев по пути красивую, всю усеянную листвой липу, он сказал мне: “Оставьте меня в тени под этим деревом”. Я спросил его, что он там собирается делать. “Немного поспать на земле”, – отвечал он кротким голосом, а затем печально добавил: “Спать вечно””; “Его обычная пища состояла из фруктов, хлеба, булок, сухарей, чая, воды и вина, и лишь в вине он, дай ему волю, часто превышал бы меру”.

Однако способ переливания крови, описанный в стихотворении, ставит под сомнение медицинские ассоциации – ведь кровь переливается “из стакана в стакан” (а не из колбы в колбу, например). М. Л. Гаспаров остроумно назвал эту мандельштамовскую метафору “сниженным образом анализа крови”.

Следует заметить, что в упомянутом стихотворении Мандельштама отразились не только сведения о болезни Батюшкова, но и впечатления от его поэтических текстов. Дело в том, что мотив питья, как и мотивы переливания, перетекания жидкости во всевозможные сосуды чрезвычайно характерны для Батюшкова. Эту особенность заметил еще М. О. Гершензон, выделявший в поэзии Батюшкова “речения” так называемого термодинамического характера.

Горацианские тексты Батюшкова изобилуют чашами с вином или сладким медом, который помогает забыть пирующим об уходящей молодости и приближающейся смерти:

Ах! почто же мне заране, Друг любезный, унывать? Вся судьба моя В стакане

Станем пить и воспевать… (“К Петину”)

Особо отметив употребленное поэтом слово “стакан”, приведем еще несколько примеров:

Заране должно ли крушиться? Умру, и все умрет со мной!.. Но вы еще, друзья, со мною Под тенью тополей густою,

С златыми чашами в руках С любовью, с дружбой на устах… (“Веселый час”)

И мы… потопим скуку В сей чаше золотой Пока бежит за нами

Бог времени седой И губит луг с цветами Безжалостной косой, Мой друг! Скорей за счастьем

В путь жизни полетим; Упьемся сладострастьем И смерть опередим… (“Мои пенаты”)

Интересно, что прозаический стакан в приведенных отрывках сменяется именно “золотой чашей” или “золотыми чашами”. Драгоценный металл, из которого изготовлена чаша наслаждения (эта метафора тоже часто звучит в батюшковских текстах), подчеркивает нетленность и полноту жизненной радости. Ср. в “Элизии”: “О, пока бесценна младость // Не умчалася стрелой, // Пей из чаши полной радость”, – или в “Веселом часе”: “Жизнью дай лишь насладиться,// Полной чашей радость пить”.

Часто чашу наслаждения, из которой поэт и его друзья пьют вино, чтобы забыть о неизбежном смертном часе, подносит им… дева любви. Любовь, дружество и вино – вот три (впрочем, вполне традиционные) составляющих счастья. В уже цитированном нами стихотворении “Веселый час” условная героиня Лиза тоже участвует в дружеской пирушке.

Названная поэтом “резвой и живой нимфой”, она принимает на себя роль вакханки, разливающей дурманящий напиток в золотые чаши друзей.

Лиза розою пылает Грудь любовию полна Улыбаясь наливает

Чашу светлого вина. Мы потопим горесть нашу, Други! в эту Полну чашу

Заметим, что строка “грудь любовию полна” рифмуется со стихом “чаша светлого вина” и зеркально отражается в сочетании слов “полна чаша”. Лиза полна любовью, как чаша – светлым вином. Поэтому уже в следующем двустишии явственно звучит мотив количественного увеличения вина: “Выпьем разом и до дна // Море (уже не чашу! – А. С.-К. ) светлого вина”.

Вообще почти ни одна пиршественная сцена в батюшковских текстах не обходится без героини (или целого ряда героинь), присутствие которых придает описанию яркий эротический характер. Так, например, происходит в любимой элегии самого Батюшкова “Мечта”. Там описываются “любовь и вечный пир” в Оденовых чертогах, где дочери Веристы, // Власы свои душисты // Раскинув по плечам. // Прелестницы младые, // Всегда полунагие, // На пиршества гостям // Обильны яства носят // И пить умильно просят // Из чаши сладкий мед”.

Но нередко прекрасная героиня просто подменяет собой чашу наслаждений, сама становится сосудом, содержащим сладострастный напиток – вино любви. Так, в “Источнике”, обращаясь к своей возлюбленной, поэт говорит:

Дева любви! – я к тебе прикасался, С медом пил розы на влажных устах.

Эти строки представляются нам особенно значимыми в контексте рассматриваемого стихотворения Мандельштама, где Батюшков появляется с розой (“нюхает розу”) и “Дафну поет”.

Имя Дафна было употреблено Батюшковым в его поэтических текстах лишь однажды, однако героине, носящей созвучное имя Зафна, посвящено целое стихотворение – “Источник”. На устах Зафны с медом смешаны именно розы. Мотив опьянения любовью наиболее отчетливо звучит в стихотворении “Ответ Гнедичу”: Батюшков использует развернутое сравнение:

Как гость, весельем пресыщенный, Роскошный покидает пир, Так я, любовью упоенный,

Покину равнодушно мир!

Страх смерти оказывается преодоленным (герой собирается покинуть мир равнодушно) благодаря упоенности, опьяненности любовью. Как видим, любовь и вино оказываются в поэзии Батюшкова не только совместимыми, но и взаимозаменяемыми средствами для спасения от отчаяния.

Этот вполне традиционный эпикурейский мотив варьируется с другим, противоположным ему: веселье оказывается недолгим, трагизм бытия властно вторгается в поэтический мир Батюшкова: “Но где минутный шум веселья и пиров, // В вине потопленные чаши?” – вопрошает герой, занятый вопросом “Что прочно на земли?”. В другом месте поэт отказывается воспевать “шумную за чашей младость” “среди военных непогод” (“К Дашкову”). Отказ от вина в пользу нематериальных наслаждений описывается у Батюшкова, однако, с помощью знакомых формул, которые приобретают новый, религиозный оттенок. Чаще всего это происходит в стихотворениях, написанных после нравственного перелома 1814 года, когда Батюшков попытался найти для себя опору в христианстве.

Так, в элегии “Надежда” (1815) появляется странная и очень выразительная метафора: “Когда струей небесных благ // Я утолю любви желанье…” Еще более интересный вариант предоставляет нам текст послания “К Никите” (1817). Описание боя и победы в бою завершается следующим пассажем:

О радость храбрых! – киверами Вино некупленное пьем И под победными громами “Мы хвалим Господа” поем!..

“Некупленное вино” – это, с одной стороны, вино трофейное, захваченное в неприятельских домах. Однако семантика слова “некупленное” (то есть такое, которое не покупается, а дается как дар) в сочетании с последующей молитвой наводит на мысль о вине евхаристическом. Воины причащаются после битвы. При этом способ причащения кажется уж совсем невозможным – “храбрые” пьют вино не из золотой чаши, что было бы куда более уместно, и даже не из стакана, а из кивера. Эта неожиданная отсылка к древнерусской литературе – “испити шеломом Дону” – кажется вполне естественной в системе представлений эпохи ампира.

Героическая старина Руси таким образом возрождалась в “девятом на десять веке”.

Тема евхаристии слышится и в уже многократно цитированном нами “Веселом часе”, где вполне соответствующая обряду “золотая чаша” несколько раз появляется в единственном числе.

Как мы помним, в своем стихотворении Мандельштам предлагает Батюшкову переливать из стакана в стакан “вечные сны, как образчики крови”. Оба эти мотива объединяются в переводе Батюшкова из поэмы Эвариста Парни “Иснель и Аслега”, стилизованной под скандинавский эпос. В “Опытах…” переводу предпослано пояснение: “Битва кончилась: ратники пируют вокруг зажженных дубов…” В отрывке описаны сны воинов после битвы, и хотя это еще не “вечные сны”, но их содержание насыщено интенсивным переживанием смерти. Мы процитируем небольшой фрагмент:

Копье рамена прободает, И хлещет кровь из них рекой; Несчастный раны зажимает

Холодной трепетной рукой!

Заметим связь между пиром (соответственно выпитым вином) и сном ратника, в котором так обильно проливается кровь.

Еще более близкий мандельштамовскому тексту фрагмент встречаем в стихотворении “Гезиод и Омир, соперники”. Гезиод, которому Омир только что предсказал скорую и преждевременную гибель, совершает жертвоприношение подземным богам. Как видим, тема вечного сна, смерти здесь звучит довольно отчетливо. Юный поэт пытается задобрить обильными жертвами Аида и Персефону, чтобы отсрочить час своей кончины:

При Возлияниях (ср. с переливаниями у Мандельштама), овна младую Кровь Довременно богам подземным посвящает, И Музам светлые Сосуды предлагает…

Здесь уже содержатся все необходимые компоненты – переливаемая кровь и светлые сосуды.

Комментируя мандельштамовские строки, мы сознательно привлекли разнообразные батюшковские тексты, однако это не означает, что, создавая стихотворение “Батюшков”, Мандельштам намеренно апеллировал к конкретным строкам старшего поэта. В его диалоге с Батюшковым немногочисленные цитаты соседствуют с поэтическими формулами, воссоздающими обобщенный образ батюшковской поэзии. Напомним что знаменитый афоризм Батюшкова “Чужое – мое сокровище” спустя столетие эхом отозвался в мандельштамовских строках:

И не одно сокровище, быть может, Минуя внуков, к правнукам уйдет, И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет.


Твір на тему: “Из стакана в стакан”




“Из стакана в стакан”
Copyright © Школьные сочинения 2019. All Rights Reserved.
Обратная связь: Email