|  | 

Лирика И. Бродского

Когда Ахматова узнала о суде над Бродским, об оскорбительном обвинении в тунеядстве и о приговоре – 5 лет тюрьмы, она воскликнула: “Какую биографию делают юноше!” В искаженном мире советского Зазеркалья благополучие вызывало подозрение у несведущих, презрение у знающих. Уйдя в 15 лет из школы, Бродский пришел на завод, был фрезеровщиком. К заводу примыкали Кресты – знаменитая питерская тюрьма, в которой позже сидел “подследственный Бродский”.

Тюрьма, высылка, “отеческие наказания в воспитательных целях”… Что мог ответить Бродский государству? “Почему ты не работаешь честно?” – “Я работаю. Я пишу стихи”.

Бродский “отстраняется” от системы, которая ломала большинство. Он не борется, он уходит, “не снисходя” до унизительной толкотни. Уходя от государства, он погружается в культуру. Язык – его хлеб, воздух, вода. Русский язык и Питер: “Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река высовывалась из-под моста”.

Бродский удивительно вольно обращается с поэтическими размерами, очень любит разрывать предложения, иронически и неожиданно делая ударение на словах, как будто не несущих основной смысловой нагрузки: Полдень в комнате. Тот покой, Когда наяву, как во сне, пошевелив рукой, Не изменить ничего.

Но он, если можно так сказать, насквозь ритмичен, ритм его сух и четок, как метроном. Бродский бесцеремонен с пространством, но все его стихи – это организация и наполнение смыслом времени, это ужас, и наслаждение, и азарт войны, и мудрое смирение перед тем, чем нельзя овладеть и чему невозможно сдаться: “Мне все равно – где, имеет смысл – когда”. Было время, когда “где” имело остроту новизны или остроту ностальгии: Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать,

На Васильевский остров Я приду умирать. Но последовательность пространства, его плоскость, тщетно стремящаяся к вертикали, побеждается объемностью времени.

Бродский – поэт не столько эмоций, сколько мыслей. От его стихов ощущение неспящей, неостанавливающейся мысли. Он действительно живет не где, а когда. И хотя в его стихах Древний Рим возникает не реже, чем советский Ленинград или Америка, “когда” Бродского всегда современно, сиюминутно. Он уходит в прошлое, чтобы еще раз найти настоящее.

В его “Письмах римскому другу”, имеющих подзаголовок “Из Марциапа”, шумит Черное море, связывающее ссыльного Овидия Назона и изгнанника Бродского где-то в вечности, с которой обручены все поэты, как венецианские дожи – с Адриатикой: Нынче ветрено, и волны с перехлестом. Скоро осень.

Все изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, Чем наряда перемена у подруги. Человек, поживший в двух гигантских империях, согласно улыбается римлянину:

Если выпало в империи родиться, Лучше жить в глухой провинции у моря. Отдельная тема – Бродский и христианство. Ее нельзя касаться вскользь, поверхностно. Поражает напряженное, очень личное переживание поэтом библейских и евангельских сюжетов: жертвоприношение Авраама, Сретение, но особенно настойчиво повторяется – Вифлеем, Рождество:

В Рождество все немного волхвы. Возле булочной – слякоть и давка. Из-за банки турецкой халвы Производят осаду прилавка… Богатые волхвы принесли чудесные дары Младенцу, спящему в яслях.

Бедные питерские волхвы несут случайные дары своим младенцам. Что общего? “…смотришь в небо – и видишь: звезда”. Бродский не вернулся на Васильевский. “Где” оказалось несущественным. Он вернулся во время, в наше “когда”, потому что “в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная”, как сказал поэт в Нобелевской лекции.

В ней же поэт назвал тех, чьей “суммой я кажусь себе – но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности”. Это пять имен. Три – принадлежат русским поэтам: Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Анна Ахматова.

Строками Ахматовой, благословившей Бродского на высокую удачу, хочу закончить сочинение: Ржавеет золото и истлевает сталь, Крошится мрамор. К смерти все готово.

Всего прочнее на земле – печаль. И долговечней – царственное слово.




Лирика И. Бродского
Обратная связь: Email