|  | 

Мое любимое стихотворение А. С. Пушкина

“Осень”

Над городом натянули белое небо, тени деревьев скользят по нему, и оно становится серым. Небо колышется от ветра (как простыня, которую держат за четыре угла над травой, чтобы постелить) и складками касается черных верхушек сосен и плоских затылков домов. Буквенно-серый пепел сеет ноябрьская морось. Осень между глазастыми фонарями, лежащими на тротуарах прямо в холодных лужах. Или тусклый воздух, не пропускающий света, расширяет сухой холод ноябрьского дня.

Почему теперь не бывает таких сиреневых сумерек и лиловых закатов, как раньше? Я день за днем меняюсь, и мои серые глаза отражают спокойный мир, преломляя его каждый день по-разному.

Осень. Пушкин любил осень, и я люблю его осень и его любовь к ней. “Октябрь уж наступил…” Покой, деревенская тишина в шестистопном мягком ямбе, чередовании рифм, мужской и женской. Внутреннее тепло, теплая легкость. “И тут ко мне идет незримый рой гостей, // Знакомцы давние, плоды мечты моей”. Да, за каждой строчкой Пушкина встают картины, тени, сны, за словами сквозят ассоциативные образы.

В тоне, ласково-успокаивающем, теплом, золотистом, – почему-то серовато-желтые листы “Уединенного” В. В. Розанова, шероховато-мягкая бумага “Доктора Живаго” – и тут же лето, Крым, пригорок, тени листьев на раскрытой книге, на моих руках; а там, пониже, люди между палатками ходят, живут, смеются; в рыжевато-голубом небе разрастается клонение к вечеру; то дымом пахнет, то морем – горьковато и мило.

“Отъезжие поля” – и там, в глубине книги, за строчками, скачет Николай Ростов, гонятся за зайцем Ругай, Ерза и Милка… Или вдруг вспоминается совсем недавнее и проносится “запах антоновских яблок”, и над полями “воздух так чист, точно его совсем нет” (И. А. Бунин).

Но все исчезает, и чувствуешь весну с ее больными, тревожными запахами, и “доносится по воздуху томный и волнующий запах близкой весны и первого таяния” (А. И. Куприн). И встают перед глазами знакомые лица любимых героев, этих милых, забавных юнкеров, почти моих ровесников. А потом оживают мои чувства, точнее, воспоминания о прошлых волнениях, о том, что было прошедшей весной. “Весной я болен; // Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены”.

Все проносится мгновенно: черно-белые фотографии, серебристый звон стихотворных строк, яркие, красочные образы золотых пустынь и узорных жирафов, слезы, теплые и наивные, – и отражается только в слабом наклонении головы в такт стихам и трепетании уголков губ.

И вдруг ударяет в глаза блеск снега и смеха… “Как легкий бег саней с подругой быстр и волен”; и снова за строчками скользят образы из “Юнкеров”. “Крещедно и диминуендо… Он как Рубинштейн!” Это о ямщике. В памяти пробегает бешеная скачка, полет в зимнюю ночь на тройке по старым московским улицам, когда нет ничего, кроме восторженного ощущения скорости.

И все описание зимы – легкое и веселое – кипит молодостью, жизнью, радостью, а воплощение юности, здоровья для меня – Роман “Юнкера”. Так хорошо, светло становится от пушкинских строчек, зимних и снежных!

А дальше лето и только намек на масленицу: “и, проводив ее (зиму) блинами и вином”. Только намек, но роем проносятся новые мысли, новые образы: снова “Юнкера”, “блинное объедание”, вкусные перечисления того, с чем едят блины да чем их запивают… И “Чистый понедельник”, прощеное воскресенье и Богородица Троеручица…

А потом все возвращается к осени, к сегодняшнему ноябрьскому дню. То кидало от радости, бешеного, безумного веселья к грусти, казалось, безысходной, а теперь – сегодняшний серый день, голубые сумерки и все темнеющие сосны.

Да, я тоже люблю эту осень, осень пушкинских стихов, где “каждая мысль сама по себе… исполнена поэзии, независимо от формы… легкой и прозрачной, простой и чуждой всяких метафор, то есть “красивостей””. Да, да! Как хорошо сказал Белинский. Стихи не чувствуются, как бунинский осенний воздух, которого “точно… совсем нет”. А “чахоточная дева”?

Как это точно, чудесно тонко замечено Пушкиным! “Унылая пора! Очей очарованье!” И вспоминаются октябрь прошлого года, Болдино, яркое, почти летнее солнце, дорога между пустыми полями, роща Лучинник, где пьяно пахнут опавшие карие листья, и мы – “уже” десятиклассники, резвящиеся, “как дети”, кидающиеся листьями. А потом веселый путь в какую-то Львовку, где был Дом брата Пушкина, и огромный стог соломы на поле, и лесополоса, прозрачная, золотистая на солнце, и обратный путь при луне.

Осень – обычно символ умирания, засыпания – Пушкина пробуждала, воскрешала: “И с каждой осенью я расцветаю вновь”. И вспоминается то время, когда я еще думала, как Гумилев писал в стихотворении “Детство”:

И я верил, что я умру

Не один, – с моими друзьями, С мать-и-мачехой, с лопухом, И за дальними небесами Догадаюсь вдруг обо всем.

И еще я хотела, чтобы жизнь была сном, и, читая “Войну и мир”, даже подчеркнула: “смерть – пробуждение”.

Но: “ведут ко мне коня” – и новая ассоциация: я ощущаю под собой скользкую кожу седла, как у Бунина, и теплые, терпко пахнущие бока лошади…

И чудесный, уютный огонь в “камельке забытом”, милая мечта о камине, где пляшет огонь, о тихих “обломовских” осенних и зимних вечерах за вышивкой и чтением. Как сладко думать, что там, за стенами крошечного домика, – холод, ветер, а здесь – тепло и тихо, и “в камельке забытом // Огонь опять горит – то яркий свет лиет, // То тлеет медленно”.

Я люблю “Осень”, потому что каждый раз из-за того, что я меняюсь, меняются образы, проплывающие между строк. И Пушкин позволяет это – и в этом его доброта и гуманность его поэзии, разрешает, чтобы стихотворение менялось, жило и дышало и чтобы было, как я. “Осень” вселяет в душу покой, в мысли – Порядок, а иначе и быть не может. Оно колышет, как на волнах упруго качает море, а под сомкнутыми веками проплывают цветные круги, и где-то в небе, над закрытыми глазами, пятном сияет солнце.

А откроешь глаза – и мир станет синее, тише и четче, как после слез, но на душе – покой…




Мое любимое стихотворение А. С. Пушкина
Обратная связь: Email