|  | 

Владимир Маяковский. ЛЮБЛЮ. Краткое изложение текста

Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена,- но между служб, доходов и прочего со дня на день очерствевает сердечная почва. На сердце тело надето, на тело – рубаха. Но и этого мало! Один – идиот!- манжеты наделал и груди стал заливать крахмалом. Под старость спохватятся.

Женщина мажется. Мужчина по Мюллеру мельницей машется. Но поздно.

Морщинами множится кожица. Любовь поцветет, поцветет – и скукожится.

Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный. Но с детства людье трудами муштровано. А я – убег на берег Риона и шлялся, ни черта не делая ровно. Сердилась мама: “Мальчишка паршивый!” Грозился папаша поясом выстегать.

А я, разживясь трехрублевкой фальшивой, играл с солдатьем под забором в “три листика”. Без груза рубах, без башмачного груза жарился в кутаисском зное. Вворачивал солнцу то спину, то пузо – пока под ложечкой не заноет.

Дивилось солнце: “Чуть виден весь-то! А тоже – с сердечком. Старается малым! Откуда в этом в аршине место – и мне, и реке, и стоверстым скалам?!”

Юношей

Юношеству занятий масса. Грамматикам учим дурней и дур мы. Меня ж из 5-го вышибли класса. Пошли швырять в московские тюрьмы.

В вашем квартирном маленьком мирике для спален растут кучерявые лирики. Что выищешь в этих болоночьих лириках?! Меня вот любить учили в Бутырках. Что мне тоска о Булонском лесе?!

Что мне вздох от видов на море?! Я вот в “Бюро похоронных процессий” влюбился в глазок 103 камеры. Глядят ежедневное солнце, зазнаются. “Чего, мол, стоют лученышки эти?”

А я за стенного за желтого зайца отдал тогда бы – все на свете.

Мой университет

Французский знаете. Делите. Множите. Склоняете чудно. Ну и склоняйте!

Скажите – а с домом спеться можете? Язык трамвайский вы понимаете? Птенец человечий чуть только вывелся – за книжки рукой, за тетрадные дести. А я обучался азбуке с вывесок, листая страницы железа и жести. Землю возьмут, обкорнав, ободрав ее,- учат.

И вся она – с крохотный глобус. А я боками учил географию,- недаром же наземь ночевкой хлопаюсь! Мутят Иловайских больные вопросы: – Была ль рыжа борода Барбароссы?- Пускай! Не копаюсь в пропыленном вздоре я – любая в Москве мне известна история!

Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),- фамилья ж против, скулит родовая. Я жирных с детства привык ненавидеть, всегда себя за обед продавая. Научатся, сядут – чтоб нравиться даме, мыслишки звякают лбенками медненькими. А я говорил с одними домами. Одни водокачки мне собеседниками.

Окном слуховым внимательно слушая, ловили крыши – что брошу в уши я. А после о ночи и друг о друге трещали, язык ворочая – флюгер.

Взрослое

У взрослых дела. В рублях карманы. Любить? Пожалуйста!

Рубликов за сто. А я, бездомный, ручища в рваный в карман засунул и шлялся, глазастый. Ночь. Надеваете лучшее платье.

Душой отдыхаете на женах, на вдовах. Меня Москва душила в объятьях кольцом своих бесконечных Садовых.

В сердца, в часишки любовницы тикают. В восторге партнеры любовного ложа. Столиц сердцебиение дикое ловил я, Страстною площадью лежа.

Враспашку – сердце почти что снаружи – себя открываю и солнцу и луже. Входите страстями! Любовями влазьте! Отныне я сердцем править не властен.

У прочих знаю сердца Дом я. Оно в груди – любому известно! На мне ж с ума сошла анатомия.

Сплошное сердце – гудит повсеместно. О, сколько их, одних только весен, за 20 лет в распаленного ввалено! Их груз нерастраченный – просто несносен.

Несносен не так, для стиха, а буквально.

Что вышло

Больше чем можно, больше чем надо – будто поэтовым бредом во сне навис – комок сердечный разросся громадой: громада любовь, громада ненависть. Под ношей ноги шагали шатко – ты знаешь, я же ладно слажен,- и все же тащусь сердечным придатком, плеч подгибая косую сажень. Взбухаю стихов молоком – и не вылиться – некуда, кажется – полнится заново.

Я вытомлен лирикой – мира кормилица, гипербола праобраза Мопассанова.

Зову

Поднял силачом, понес акробатом. Как избирателей сзывают на митинг, как села в пожар созывают набатом – я звал: “А вот оно! Вот! Возьмите!”

Когда такая махина ахала – не глядя, пылью, грязью, сугробом,- дамье от меня ракетой шарахалось: “Нам чтобы поменьше, нам вроде танго бы…” Нести не могу – и несу мою ношу. Хочу ее бросить – и знаю, не брошу!

Распора не сдержат ребровы дуги. Грудная клетка трещала с натуги.

Ты

Пришла – деловито, за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть – как девочка мячиком. И каждая – чудо будто видится – где дама вкопалась, а где девица.

“Такого любить? Да этакий ринется! Должно, укротительница. Должно, из зверинца!” А я ликую.

Нет его – ига! От радости себя не помня, скакал, индейцем свадебным прыгал, так было весело, было легко мне.

Невозможно

Один не смогу – не снесу рояля (тем более – несгораемый шкаф). А если не шкаф, не рояль, то я ли сердце снес бы, обратно взяв. Банкиры знают: “Богаты без края мы. Карманов не хватит – кладем в несгораемый”. Любовь в тебя – богатством в железо – запрятал, хожу и радуюсь Крезом.

И разве, если захочется очень, улыбку возьму, пол-улыбки и мельче, с другими кутя, протрачу в полночи рублей пятнадцать лирической мелочи.

Так и со мной

Флоты – и то стекаются в гавани. Поезд – и то к вокзалу гонит. Ну а меня к тебе и подавней – я же люблю!- тянет и клонит. Скупой спускается пушкинский рыцарь подвалом своим любоваться и рыться.

Так я к тебе возвращаюсь, любимая. Мое это сердце, любуюсь моим я. Домой возвращаетесь радостно. Грязь вы с себя соскребаете, бреясь и моясь.

Так я к тебе возвращаюсь,- разве, к тебе идя, не иду домой я?! Земных принимает земное лоно. К конечной мы возвращаемся цели.

Так я к тебе тянусь неуклонно, еле расстались, развиделись еле.

Вывод

Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Продумана, выверена, проверена. Подъемля торжественно стих строкоперстый, клянусь – люблю неизменно и верно!

‹ Владимир Маяковский. ГЕЙНЕОБРАЗНОЕ Вверх Владимир Маяковский. ЛЮБОВЬ ›




Владимир Маяковский. ЛЮБЛЮ. Краткое изложение текста
Обратная связь: Email