|  | 

Волнующе странная книга

На языке цикад пленительная смесь Из грусти пушкинской и средиземной спеси…

О. Мандельштам

Бывают книги, которые очень стараются выглядеть необыкновенными – сложными, странными, загадочными. И часто такая “необыкновенность” вся без остатка умещается на поверхности текста. Роман (бессмертное произведение) Ксении Тихомировой “Граница горных вил” – в каком-то смысле обратный случай.

Я бы сказал, что это волнующе странная книга: по мере погружения в художественный мир романа с удивлением замечаешь, что его загадочность только возрастает.

Имею в виду вовсе не сами по себе сюжетные “тайны” как таковые (хотя для юных читателей, возможно, именно в этом главная притягательность текста). Читатель сразу понимает, что имеет дело с чем-то гораздо большим, нежели так называемая “занимательная литература”, с книгой, в которой чувствуется некая важная и непростая сверхзадача.

Автор не торопится подцепить читателя на крючок “таинственности” или “оригинальности”. С первых строк как будто доминирует подчеркнуто прозаическая, уютно-будничная нота (бабушка, телевизор, фигурное катание, МГУ, знакомые названия московских улиц и т. д.). Параллельно, свое­образным контрапунктом к ней (но при этом как бы вскользь, по касательной) начинает звучать сказочно-волшебная тема, которую поначалу можно и не принять всерьез. Внимательный читатель, разумеется, обратит внимание на мелькнувшую в зачине отсылку к “Снежной королеве”. Еще более внимательный заметит и многое другое (не будем раскрывать всех карт, дабы не лишать читателя радости самостоятельных открытий и находок).

Между тем тон повествования продолжает оставаться спокойным и почти простодушным, а внешнее предметное обрамление – вполне реалистическим. Сказочность же как будто незаметно накапливается в подтексте и постепенно проступает между строк.

Какими-то сокровенными своими гранями этот текст обращен к читателю особой породы – к читателю, для которого общая атмосфера, тональность, языковая “осанка” вещи важнее и ценнее ее предметно-событийного наполнения. Спокойная, тихо-улыбчивая и сдержанно-артистичная интонация рассказа, ритмически “прошивая” сюжетную ткань, властно настраивает читателя на соответствующую “музыкальную волну”. Я чуть было не сказал, что автору больше всего удались мелкие детали, нюансы и полутона. Это было бы не совсем точно, поскольку все названное не столько “сверкает” в тексте порознь, сколько “работает” на создание единого контекста.

Так, например, заглавие (на редкость, кстати, удачное ритмико-фонетическое образование, упругое одностишие с завидной звукописью) как бы рифмуется с множеством реализованных в тексте образных и смысловых линий (“пограничность”, на мой взгляд, – одно из определяющих свойств выстроенной автором художественной конструкции). Но главное, конечно, совсем не это.

В какой-то момент я осознал, что передо мной книга, причудливым образом продолжающая славные традиции романа воспитания. Как повзрослеть и остаться живым? Как не разучиться слышать тихую музыку счастья? Как соединить предельную свободу с предельной ответственностью? Как сохранить достоинство, человечность, творческую распахнутость и ясную совесть перед лицом пошлости, лжи и духовной мертвечины?

Вот вопросы, которые составляют, на мой взгляд, главный нерв этой книги. Для автора важней и интересней “приключений” вечная тема вхождения юной души в запутанный и отравленный мир “взрослой” действительности. Отсюда и пронизывающий всю книгу мотив учительства. Учительства не как назойливого менторства, а как бережной и артистически-талантливой помощи в таинственном процессе созидания души.

При этом в стиле и тональности повествования, в высказываниях и действиях главных героев нет ни капли назидательности, скучного морализаторства, дидактизма.

Кроме того – пора сказать это вслух, – перед нами самая что ни на есть настоящая книга о любви, хотя в ней практически нет ни так называемых любовных сцен, ни даже любовных объяснений в расхожем, избитом понимании. Слова “люблю тебя” звучат в 500-страничном романе от силы пару раз, да и то в придаточных предложениях. Переполняющее героев чувство перенесено с поверхности повествования в его мерцающую глубь, в подтекст, откуда оно прикровенно подсвечивает собою все происходящее, подспудно заряжая поэтичностью вполне, казалось бы, прозаические ситуации и детали. Вследствие этого чуть ли не всякий диалог влюбленных – даже о вполне нейтральных, “посторонних” предметах – превращается в волнующее (и непрерывно длящееся) объяснение в любви.

Повествование избегает каких бы то ни было прямолинейностей чувственно-эротического характера, хотя любящие друг друга герои – не бесполые существа и не ханжи. Художественное обоснование такого рода умолчаний можно найти в одной из ремарок героя-повествователя. ­Прерывая на полуслове свой рассказ о подробностях пребывания с возлюбленной “на Круге” (так названо в романе особое, волшебное пространство), он говорит: “Это ровно та часть жизни, которая наша – и больше ничья”. А в некоторых случаях автор использует полушутливые-полусерьезные (а если вдуматься, то очень серьезные) реминисценции и формы художественного иносказания.

К примеру, в одном из эпизодов на волшебном “Круге” герои обсуждают содержимое кувшинов (что там: вино, молоко или мед?), при этом цитируется стихотворение О. Мандельштама “Черепаха”: “…Где не едят надломленного хлеба, // Где только мед, вино и молоко…” И вот уже сказочный хронотоп романа соотносится с мифологическими “Островами блаженных” (у Мандельштама: “О, где же вы, святые острова…”). Однако интертекстуальный потенциал данного фрагмента не исчерпывается только мифологией и Мандельштамом. В подтексте приведенного диалога смутно угадывается образно-символическая отсылка к одному из самых поэтичных текстов Ветхого Завета – к Песни песней Соломона.

Сравним: “Пришел я в сад мой, сестра моя, невеста… поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим” (Песнь. П. 5, 1). В результате возникает многослойная реминисценция, сообщающая вроде бы беспечной и шутливой беседе персонажей взволнованно-любовный подтекст и в то же время освящающая его сакрально-метафизической библейской символикой.

Попробую сформулировать еще одно важное впечатление, которое может показаться парадоксальным. Дело в том, что все повествование в “Границе…”, на мой взгляд, ощутимо пронизано христианским духом, хотя в книге фактически отсутствуют (по крайней мере – в явном виде) какие бы то ни было религиозно-церковные реалии. Это отсутствие вполне логично: автор трезво различает сказочный вымысел и духовную реальность. Однако нельзя сказать, что чудесное, неожиданно вторгающееся в будничную жизнь героев книги, преподносится автором как условная фантастика. На самом деле все сложнее.

Перед нами не просто вымысел, но скорее сложное символическое письмо, в контексте которого сказочные чудеса становятся поэтическими метафорами реальных коллизий духовного бытия, происходящих не где-то в “иных мирах”, а здесь и сейчас, в нашем каждодневном существовании.

Незримое присутствие (в художественном мире романа) во всем и над всем Высшего духовного начала для внимательного читателя несомненно. Местами библейско-христианские смыслы проникают в текст в форме неприметных с первого взгляда аллюзий. Выше уже упоминались образы, восходящие к Песни песней. Позволим себе еще один пример:

“- Это у вас та самая живая вода? – спросил я у Бет.

– Не совсем. Та самая должна оживлять умерших, а эта только заживляет небольшие раны и лечит от усталости”.

Христианский подтекст не является здесь, так сказать, принудительным. Смысл данного диалога вполне понятен и тому, кто знаком лишь со сказочными сюжетами. В то же время более осведомленный и внимательный читатель, скорее всего, заметит здесь мотивы из евангельского повествования. Но по большому счету даже не эти отдельно взятые моменты играют здесь решающую роль.

В гораздо большей степени важна сама тональность и, так сказать, “оптика” художественного изображения жизни – то, как автор видит мир и человека, и то, как говорит о них. (Феномен, лишний раз напоминающий о том, что в искусстве можно говорить о Боге, не упоминая Бога.) Вот почему мне все-таки кажется, что именно авторский голос является главным героем данного повествования.

В то время как в сюжетном развитии происходят все новые и новые коллизии и потрясения, а в буднично-реалистическую ткань повествования вплетаются все новые чудеса; пока обыденная действительность неотвратимо поглощается реальностью Мифов и легенд и мы мало-помалу погружаемся в пространство настоящей сказочной эпопеи, голос повествователя остается все таким же: ровным, “уютным”, неспешным, словно бы приглушенным, обманчиво простодушным, с нот­ками ворчливого “здравомыслия” и вроде бы даже с ленцой. Этот голос как будто убаюкивает “мистическое” любопытство читателя. Никакого “форте”, никакой эмфазы…

Бывает, что интригующая таинственность литературного сюжета благополучно разрешается в финале. И удовлетворенный читатель испытывает благодарность за то, что его умело и вовремя заинтриговали, а затем вовремя, под занавес, дали изящную разгадку. В романе Ксении Тихомировой после того, как чисто сюжетные загадки разгаданы, остается волнующее впечатление длящейся тайны…

Как определить ее? Ответим словами самого романа: “Пусть чудо останется необъясненным и неназванным”.




Волнующе странная книга
Обратная связь: Email