|  | 

Волшебная сказка с несчастливым концом

Заметки о драме А. Н. Островского “Гроза”

Драма А. Н. Островского “Гроза” – странная пьеса. До сих пор, хотя о ней написаны десятки работ, что­то остается в этом драматическом произведении непонятым. Как будто в пьесе спрятано что­то неочевидное, но, несомненно, очень значимое для понимания ее смысла, и это важное скрыто за привычной театральной формой, а затем за миллионами привычных (а то и школярских) прочтений, а потому ускользает от читателя.

У непредвзятого читателя “Гроза” оставляет ощущение какой­то особой нарочитости, чегото иррационального, существующего и движущегося по законам тяжелого сна, но никак не реальной жизни (даже в ее гротесковом литературном варианте). Нависающее над волжским городком Калиновом тяжелое и никогда не рассеивающееся грозовое небо, странность его обитателей (добавьте сюда еще и сумасшедшую барыню), их сюрреалистические разговоры, удаленность городишка от исторических, да и любых, пожалуй, реалий середины XIX века создают картину жизни незнакомой, необъяснимой, Иной.

Город Калинов менее всего похож на типический российский уездный город. Или, правильнее, Калинов похож на типический уездный российский город ровно настолько, чтобы любой читатель увидел пугающую разницу: Калинов – не отражение реальности, а ее зазеркалье. И сколько бы историки литературы ни отмечали сходство литературного населенного пункта с реальной, хорошо знакомой Островскому Кинешмой с ее собором и городским парком над волжским берегом, все это – явная обманка.

В отличие от Кинешмы, город Калинов вообще существует вне географии исторической России. По той Волге, которая течет в пьесе, не ходят пароходы, по ней не волокут баржи бурлаки, в ней не ловят рыбу, в ней не купается детвора и домашняя птица не плещется у берега. Оттолкнувшись от берега в лодке, как рассказывает об этом Катерина, никуда нельзя уплыть из этого места.

Эта Волга Годится только для одного: чтобы с берега, с обрыва, чтобы вниз головой, чтобы навсегда из пространства дурного сна, чтобы не быть. Эта Волга – река мертвая. Это река мертвых.

На ее берегу можно сидеть, можно гулять, но это – Лета.

Посмотрите, город Калинов самодостаточен, ему никто не нужен, и едва ли это можно объяснить одними лишь требованиями театрального жанра. Каждый в городе живет в своем выдуманном мире, поэтому падает с неба непонятная Литва, султан Махмуд турецкий не мешает строить вечный двигатель, а сумасшедшую барыню с двумя лакеями ее существование устраивает ничуть не меньше, чем Дикого или Кабаниху свое. В город никто не попадает извне (кроме Бориса). Спросите себя, где находится Дом родителей Катерины, где ей было так хорошо? Ведь точно не в Калинове!

Но и нигде.

Вне города Калинова нет реального места, откуда могла бы прийти странница Феклуша с фантасмагорическими рассказами, нет дороги, по которой она могла прийти. Никто не покидает город, потому что нет вокруг Калинова такого действительного места, куда направляют свой побег Кудряш с Варварой (типичный мотив волшебной сказки) или едет Тихон. Вне Калинова вообще нет места, он заполняет собой все мыслимое внутри пьесы пространство. Все вне города – иллюзия, Другой мир.

Жизнь и разговоры жителей городка наводят на мысль о временном смещении, опрокидывании даже не в прошлое – в Другое время или во вневременье, в котором все остается неизменным. Читатель – Одиссей, забредший в царство мертвых, одинокий посетитель провинциального музея, где с его приходом в очередной зал включается свет, а записанные когда-то давно голоса птиц должны придать живость пыльным чучелам пернатых. И все выключается, стоит этот зал покинуть.

В городе Калинове нет времени, нет и его атрибутов: газет, злободневных новостей, здесь нет истории. Здесь доморощенный изобретатель с паронимической фамилией Кулигин – самый просвещенный человек – не отстал от жизни, как это обычно интерпретируют, а находится вне ее, вне той жизни, которой принадлежит сам Островский. Кстати, perpetuum mobile – лучше быть не может символа времени, которого не существует!

Город без времени, без места – классическое пространство волшебной сказки, куда попадают сказочные герои и где им предстоят испытания. Название города – еще один оставленный драматургом ключ к пониманию того, что все действие происходит в другом, сказочном измерении: на Калиновом Мосту происходит столкновение героя с потусторонним чудовищем, за Калиновым Мостом находится тридесятое царство, куда герой отправляется на подвиги. А Катерина?

Она – та Василиса Прекрасная или Марья Моревна, которую против ее воли удерживает в потустороннем мире Змей ли Горыныч, Кощей ли Бессмертный.

Разумеется, странно было бы ожидать от Островского точного следования структурам, которые гораздо позже будут описаны В. Я. Проппом. Кулигин с Кудряшом не могут претендовать на роль чудесных помощников. Да и Борис никак не тот Иван­дурак или Иван­царевич, которого ждет в заточении прекрасная пленница. Он – предшественник героя, неудачник, который не знает, как вести себя в сказочном мире, и попадает в беду. Но главное, что у Островского и намека нет на Ивана-царевича.

Он еще не родился, а если родился, то на бой не сгодился, его еще ждать да ждать. А ждать невмоготу, невозможно. Тошно так, что поверишь любому, лишь бы не был похож на Дикого с Кабанихой, лишь бы поманил, пообещал… Сочувствуя Катерине, страстно желая ей вырваться из плена, мы с готовностью обманываемся, мы не хотим помнить, что Борис Григорьевич носит фамилию Дикой, да и по всему совсем не герой.

И Катерине он не приносит освобождения, напротив, вовлекает ее в новую ложь, погружает ее еще больше в ужас города Калинова. А раз не убежать, то лучше не быть. Катерина, которой, нет сомнений, сочувствует автор, признает себя побежденной.

Уж какой там “луч света”! Самоубийство для Островского – не для молодого чахоточного критика – крушение всего. Это – ужас, полная безнадежность, полная безысходность.

Заметьте, что бесприданница Лариса Огудалова, радуясь своему избавлению от опостылевшей жизни, не посмела сама решиться на такой отчаянный шаг.

А в городе Калинове после грозы вместо облегчения, вместо свежего воздуха – пустота. Незачем больше приезжать в город Калинов, нет там прекрасной пленницы, тускло блестят чешуей, стерегут свое царство чудовищные рептилии. Даже и Божья Гроза не может поколебать их уверенность в своем праве, в своей силе.

Для Островского – историки литературы тут, конечно, не ошибаются – пьеса становится своеобразным рубежом в творчестве. Теперь, в этом мире, где ничего нельзя изменить, его куда больше будут интересовать, задевать живые люди, которые сами любят и просят любви. А ощущение того, что приключения в ином мире, живущем по своим собственным, неподвластным разуму (или хотя бы пониманию) законам, должны кончиться плохо, – довольно частое явление не только в русской – в мировой культуре.




Волшебная сказка с несчастливым концом
Обратная связь: Email